Своенравие столиц.

Предчувствие будущего.

Юлия Троицкая: «Иногда я задумываюсь, почему Москва – город, по которому я никогда не скучаю даже, если не бываю в нем продолжительное время, почему, в отличие от многих других городов и мест, он, если и вызывает у меня какие-то эмоции и ощущения, кроме холодного равнодушия, то в основном приглушенную антипатию и скуку.

Почему-то мне он кажется абсолютно безликим, невыразительным и мало отличающимся от многих других российских городов, основная характеристика которых - серость.

Другое дело - ближневосточные столицы.

 Каир – буро-пыльный с его всепроникающим смогом и никогда не затихающим шумом. Присущий ему тягуче-вязкий сладковатый-запах мне не доводилось вдыхать больше ни в каком другом городе.

Когда в час заката забираешься на исполинскую Каирскую башню, расположенную в районе Замалек,  и, обозревая огромный многомиллионный город с высоты птичьего полета, погружаешься в постепенно нарастающий одновременно с убылью солнца гул призывных голосов муэдзинов с мечетей, который затем монолитной звуковой волной буквально накрывает бурлящий внизу Каир, то представляешь, будто это дыхание самого города, который на протяжном выдохе издает звуки молитвы и после секундной паузы захлебывается вновь вдыхаемым воздухом.

Бейрут по цветовой гамме, по моему мнению, вполне укладывается в тот песчано-небесно-голубой диапазон, в котором выполнена новая грандиозная мечеть в центре города рядом с могилой экс-премьера Харири.

Она буквально вспорола своими монументальными размерами гармоничный уклад этого псевдопарижского центра с улицами – лучами, разбегающимися от одного пятна – площади Звезды, где до ее постройки любой из 9-ти храмов – церквей или мечетей мог выделиться только чистотой и громкостью звучания колоколов или молитвенных призывов, но не размерами строений.

Бейрут - постоянно меняющийся, все время по-новому старый или по-старому новый, чем-то удивляющий, поражающий, про который достаточно сказать словами одного из его жителей, адресованными мне по-французски в тот момент, когда я лавировала между бетонными баррикадами в центре города, удивляясь тому, как быстро изменился его облик: «C’est Beyrouth».

Да, действительно - это Бейрут, непредсказуемый и не подчиняющийся никаким правилам, с душой консерватора и либерала в одном флаконе.

Этот город полностью соответствует характеру ливанцев, которых отличает приверженность задорному куражу при печальных обстоятельствах и цветущей жизни вопреки всему.

Для серо-невзрачного, на первый взгляд, Дамаска характерны очевидная миловидность и уют. Это город, где гости всегда чувствуют себя комфортно и покойно, почти как дома. Обладает характером приветливого добряка и небольшого разгильдяя.

Эти узкие улочки, петляющие вдоль стен повидавших виды домов в старом городе, которые не стали лишь объектом паломничества туристов, а сохранили в себе жизнь, связав между собой времена и поколения.

Эти подпертые основательными деревянными балками балконы, почти соприкасающиеся друг с другом то ли в дружеском приветствии, то ли в любовном томлении, призывающие своим видом совершать визиты к соседям не обычным путем через входные двери, а перешагивая с балкона на балкон.

Эти знаменитые дамасские дворики, запертые внутри домов, с небольшими фонтанчиками, которые столько всего видели за свою многовековую жизнь, столько помнят, хранят чужих секретов.

Эти душевные чаепития прямо на улице совсем рядом с уникальным местом поклонения – мечетью Омейядов, где так хорошо вести философские беседы и просто отдыхать во время жары в непосредственной близости, как считают некоторые, кто бы мог подумать, от... шамбалы, расположенной на территории храма.

Бело-величаво-высокомерный с налетом буржуазного лоска Амман. Он выглядит весьма чопорным и по временам таким официально прохладным с душой английского денди, запакованной в арабскую одежду. Этот расположенный на холмах город выглядит не совсем по-восточному приглаженным, чистым и элегантным...»

Эдуард Лимонов:  «В  Санкт-Петербурге  нужно либо готовить заговор против тирана, жить с английским паспортом, как Борис Савинков, встречаться в церквах с агентами-наблюдателями, ряженными в извозчиков и разносчиков. Либо переживать гибельную больную страсть с падшей девушкой типа чахоточной Манон Леско или Сони Мармеладовой, ушедшей в проститутки. «Ах, ничего нельзя поделать!» И все рыдают, наслаждаясь сладкими страданиями. К вышеназванным типам поведения располагают в Санкт-Петербурге и гнилая холодная Нева селедочного цвета, река короткая, широкая и энергичная, и знаменитые питерские доходные дома с самой таинственной в мире архитектурой. Входя в двери питерской квартиры, никогда не знаешь, что за дверью — трущобная комнатушка 3x3 метра или же тусклый коридорчик в свежем алебастре выведет тебя вдруг в настоящий дворец со многими этажами и бальным залом. В Санкт-Петербурге каждая дверь ведет в балетную сказку.

Есть, пожалуй, два с половиной балетных города в мире: Венеция, Санкт-Петербург и центр Парижа — острова Сен-Луи. Санкт-Петербург — весь загадка, карнавал, вода, поплескивающая под балконом, «плюх!» трупа, сброшенного в канал. Современность не умалила, но добавила к зловещей таинственности Санкт-Петербурга: возникающие из тумана лысые подростки, набрасывающиеся с ножами на южных пришельцев с темными головами,— это настоящее. Но и средневековье — разве в Венеции не сбрасывали с Моста Вздохов зашитых в мешки осужденных? Банды лысых подростков-убийц в ночи — что может более взволновать воображение, если должным образом отрешиться от реалий и вульгарной лексики российского правосудия?

Санкт-Петербург… К нему хочется прибавить « граф », граф Санкт-Петербург, так же как граф Сен-Жермен, как маркиз Де Сад, как граф Калиостро. Если персонифицировать город, увлекшись моим соблазнительным сравнением, представив его юным развращенным стройным аристократом в парике, из тех, что бегали по пейзажам Сомова или Бенуа, то можно проследить эволюцию: от юного Потемкина (это он потом обрюзг) и стройных братьев Орловых, все с внушительными, лошадиного размера, приборами, затянутыми в лосины до… Предлагаю современную сцену. Женщина, скрыв лицо капюшоном черного пальто, пришедшая на свидание к мускулистому жиголо… опрокинутая на кровати, длинные ноги из кружев. Действие происходит в старомодном отеле рядом с Гостиным Двором, цена за номер 1.000 (одна тысяча) рублей в сутки. Граф Санкт-Петербург молод, ему — 27, и он только вышел из тюрьмы, где сидел за мошенничество. Представим, что такую сцену снял в Петербурге Хельмут Ньютон…

Москва — толстая калмычка, «твоя моя не понимает», хитрая торговка, а Санкт-Петербург, без сомнения, заморский фрукт. У каждого — свои преимущества. Там, где заморский фрукт чихает, хлюпает и кашляет, у толстой калмычки только разгораются щеки. Москва носит под верхней одеждой байковые большие советские трусы с начесом. Санкт-Петербург финтит в легоньких модных итальянских, по чреслам жиденько растянутых. Распутин глубоко московский тип, хотя и родила его Россия, Санкт-Петербург очень хотел убить его и убил. Большевики с Лениным во главе все были иностранцы, эмигранты, как Санкт-Петербург. Сталин был по духу продукт московской государственности, Кремль был ему впору, как в юности стены семинарии, потому чуждый питерскому духу Сталин вырезал питерцев. Курехин и Тимур Новиков могли быть произведены только в Петербурге. А вот Егор Летов, так же как Распутин, рожден был в Сибири, но по духу своих музыкальных истерик был легко узнаваемый москвич.

Что интересно, что за Санкт-Петербургом никого более нет. Потому он такой одинокий, обидчивый и взбалмошный. А за калмычкой Москвой вся Россия. В Санкт-Петербурге есть Нева и Финский залив, то есть море. Там есть холодный неласковый порт, где зимуют обледенелые корабли. Ветра безжалостно атакуют город, выдувая из него нужное тепло и ненужную заразу В Санкт-Петербурге есть единственная в России площадь, где я чувствую (стоя у Александрийского столпа лицом к зданию Генерального штаба и спиной к вульгарному Зимнему зелененькому дворцу), что Россия — империя. Это Дворцовая площадь. В Москве такого имперского места нет. Стоя на косогоре Васильевского спуска под шатрами храма Василия Блаженного, можно лишь представить, что живешь в Татарии. А стоя на Красной площади, зажатой между Мавзолеем и Главным универмагом Москвы, не понимаешь, почему так мало. Нет ни перспективы, ни дали, ни Величия. Москва — сборище бараков, воздвигнутых в разное время разными самодурами, не обладающими даже сильным желанием созидать, ленивыми самодурами. Санкт-Петербург создан одним сильным мечтателем, постоянным усилием, напряжением и воображением экстраординарным. Амстердам, с которого якобы «срисовал» Санкт-Петербург Петр наш Великий, жалок — я там был четыре раза — в сравнении с Санкт-Петербургом.

В Москве настроили все кому не лень, всего, что в голову взбрело. Хочется похвалить «архитектора» Сталина: без его высоток Москва была бы скучнее, а сталинские дома с высокими потолками до сих пор являются инкубаторами российской элиты. И очень хочется изругать градоначальника Лужкова, воздвигшего на месте Манежной площади смехотворную базарную композицию с бронзовыми «скульптурами» «рыбак и рыбка», и более мелкие персонажи пушкинских сказок в воде якобы реки Неглинной там торчат. А рядом подземный, о трех этажах, магазин редкой вульгарности. Кто запузырил этот проект в священном месте в сотне метров от Священного огня и Могилы Неизвестного Солдата? Чье пошлейшее сердце придумало? Если бы за пошлость и отсутствие вкусов расстреливали, то архитектора расстрелять бы…

Архитектура, без сомнения, воспитывает вкус. Пошлая архитектура — базарный вкус. Лас-Вегас, например,— это базарный вкус. Граждане ходят мимо благородных очертаний архитектуры Санкт-Петербурга — и облагораживаются. Ходят мимо лас-вегасских отелей или «Рыбака и рыбки» — и пошлеют до степени пиццы или вареного хот-дога.

Санкт-Петербург обижен на Россию. Я же говорю, за ним никто не идет, ему никто не следует. Он обречен оставаться таким одиноким, городом-музеем. Можно оттуда выселить жителей и наладить индустрию «медового месяца». То есть туда станут приезжать ровно на месяц молодожены. Со всего мира. Прекрасные виды. Красивые прогулки. Пустынные улицы. Интриги. Плащи и кинжалы. Пустить по Неве гондолы… И призраков, призраков выпустить.

Питерские — это Раскольников, Курехин, Тимур Новиков, прогуливающиеся в компании Бориса Савинкова и «Вани» Каляева. Это город благородных заговорщиков — декабристов. А Павел I! Русская коронованная белая роза этот Павел I. На его саркофаге в Петропавловской крепости уместно, одиноко и чарующе лежали, помню, мистические белые розы. Самый загадочный Император Русской Истории, едва не осуществивший вечную русскую мечту, он послал атамана Платова в поход на Индию! За что англичане и организовали его убийство.

В Санкт-Петербурге мы смыкаемся с европейскими легендами. В Москве — с азиатским базаром. Базар — даже более мощное явление, чем клубок таинственных европейских легенд. Разные сны снятся в Санкт-Петербурге и в калмыцкой Москве. Я не раз указывал на то, что даже стены Кремля имеют цвет конины, куска конского мяса, извлеченного из-под седла татарского всадника к концу дня. «Стейк-тартар», собор Василия Блаженного, замаскировали якобы под Казань, архитекторы, мол, в память взятия воздвигли храм в стиле казанской архитектуры. На самом деле стыдливо прятали факт, что Восточная Русь, а с нею и Москва, была просто и откровенно татарской, это был собственный татарский наш стиль, а вот Кремль построили итальянцы в стиле итальянцев, а вокруг была татарщина, татарщина, татарщина, родная и непостижимая, и даже Кремль с возрастом приобрел татарский цвет…»

Юлия Троицкая: «... Анализируя свое восприятие ближневосточных городов, я поняла, что мешает мне относиться и к Москве, как к живому организму, наделенному особыми чертами и характером, иногда утомляющему, но всегда интересному и любимому.

Здесь, на мой взгляд, почти не ощущается то, что делает любой город по-настоящему живым и придает смысл всему происходящему, без чего внешний вид – только видимость и ничего больше.

Конечно же, речь идет о душе, духе города, вобравшем в себя и, что очень важно, сохранившем жизненную философию, опыт многих времен и поколений, их традиции, культуру. Без этого города становятся лишь никчемным пространством без вкуса, цвета и запаха».

Продолжение следует…